Loading...
Заказать звонок

СВЯЩЕННЫЙ ОГОНЬ

Категория: Статьи Просмотров: 970 Комментариев: 0

В одной старинной загадке- притче говорится: «В теп­лом царстве стоит пещера камен­ная, а в пещере лютый змий; и как бывает в царстве том стужа, змий раскручинится, и начнет у него изо рта пламень огненный исхо­дит и из ушей кудряв дым мета- тися, а из очей искры сыплются». Нс трудно догадаться, что в этой загадке, изобилующей метафори­ческими образами, речь идет о русской печи, которая сравнива­ется в ней с камеи ной пещерой. «Теплое царство» — это крестьян­ская изба, в которой стоит рус­ская печь. В топливнике этой пе­чи есть небольшое углубление, называемое горнушкой или по­рском. В этом углублении под слоем золы до следующей растоп­ки лежит раскаленный древесный уголь — притаившийся «лютый змий». Если в избе становится хо­лодно («как бывает в царстве том стужа»), то в печи от сохранив­шихся в горнушке угольев разжи­гают огонь и кладут сухие дрова. Когда сизый дым завьется над по­леньями, а затем с веселым трес­ком загорятся в печи дрова, пыла­ющий! огонь сравнивают со ска­зочным огненным змеем. Неда­ром в древних мифах огонь не­редко обретал образ Огненного змея, спустившегося с небес на землю. В представлениях древних сла­вян огонь относили к основным стихиям мироздания Народная мудрость гласит:  Огонь — царь, вода — царица, земля — ма­тушка, небо — отец, ветер — господин, дождь — кормилец, солнце — князь, луна — княгиня                                                                                                                                       

На нервом месте в этом списке огонь оказался не случайно. Огонь согревал и освещал жили­ще, на нем готовили пищу, к тому же он воспринимался как посред­ник между богами и человеком. Немудрено, что к нему относи­лись со священным трепетом и поклонялись как божеству. Вме­сте с ним предметом поклонения было огнище, или очаг, в котором этот огонь постоянно хранили и поддерживали. Таким очагом на Руси издревле была русская духо­вая печь, о которой в народе гово­рили: «Печка кормит, печка греет, печка — мать родная».                                                               

Живой огонь. Огонь, в том числе и тот, который находился посто­янно в печи, представлялся нашим предкам живым существом. Так же как и человек, он ест, пьет и спит. При хорошем уходе он быва­ет добрым, ласковым и поклади­стым. Но не дай бог разгневать его. Тогда он может выйти из подчине­ния, подпалить в горшках варево, обуглить хлебы, зажечь в трубе са­жу и даже спалить дом дотла. Святотатством считалось плю­нуть в печной огонь или залить его водой. Но убеждению кресть­ян, у человека, совершившего по­добные проступки, непременно должны были заболеть руки, а на губах и языке появиться плохо заживаемые язвы. Если неряшли­вая хозяйка после расчесывания бросит в горящую печь собрав­шиеся на гребне волосы, то в на­казание за это у нее будет долго и сильно болеть голова.

Огонь не прощал тем хозяевам, которые бездумно раздавали со­седям из печи горячие уголья, чтобы те разожгли от них свою печь. Вместе с угольями дом мог­ли покинуть счастье и благополу­чие. В самых крайних случаях, когда у соседей было безвыход­ное положение, уголья все же одалживали, но с условием, что­бы их вернули сразу же после то­го, как они смогли разжечь свою печь. Однако в те дни, когда кре­стьяне выезжали в первый раз в поле на весеннюю пахоту, огонь из печи нельзя было выносить ни под каким предлогом. Считалось, что огонь домашнего очага спо­собствует преумножению и со­хранению урожая. Если в эти дни одолжить угольков соседу, то хлеб не уродится либо будет по­трава. А у соседа, сумевшего вы­просить уголья, наоборот — ожи­дается богатый урожай.

У каждого народа были такие особые дни, когда крестьяне кате­горически отказывались давать уголья из своего очага соседям, даже если те мерзнут от холода. Например, в Шотландии такими днями были первый день Нового года и Рождества, также первый понедельник после Нового года и третье мая. В эти дни за уголья­ми друг к другу лучше не прихо­дить — бесполезно, не дадут, по­скольку считалось, что, взяв из очага, любой недоброжелатель может совершить колдовство и навести порчу на домочадцев. За­то была открыта дверь каждому, кто приносил с собой кусочек уг­ля и бросал его в очаг, высказывая пожелание, чтобы огонь в этом доме никогда не угасал.

Вообще же, за огоньком к соседу, как правило, ходили безалабер­ные и никчемные хозяева. У всех народов к ним было пренебрежи­тельное отношение. Например, дагестанский писатель Р. Гамза­тов писал: «Когда горец хочет сказать о себе хорошее и попро­сту похвалиться, он говорит: «Ни к кому еще не приходилось мне ходить за огнем».

С наступлением сумерек от уг­лей, хранящихся в печи, зажигали осветительные лучины, свечи и керосиновые лампы. Прежде чем вынести огонь из печи в избу, старшая женщина творила мо­литву. В это время нельзя было не только ссориться, но и громко

разговаривать. Если же кто-либо из домочадцев нарушал этот за­прет, то старшая женщина гово­рила с укоризной: «Угомонитесь, охальники. Огонь зажигают, а вы перебранкой занимаетесь. Огонь гневить — грех великий, кабы бе­ду не накликать!» Все сразу умол­кали, ведь с огнем шутки плохи. Чтобы внушить почтение к огню малым детям, взрослые рассказы­вали им такую нравоучительную сказку: «Зажглись на чужом дво­ре два огня и стали между собой разговаривать.

—         Ох, брат, погуляю я на той не­деле! — говорит один.

—         А разве тебе плохо?

—         Чего хорошего: печь затаплива­ют — ругаются, вечерние огни за­тепливают — опять бранятся...

—         Ну гуляй, если надумал, только моего колеса не трогай. Мои хозя­ева хорошие: зажигают с молит­вой и погасят с молитвой.

Не прошло недели, как один двор сгорел, а чужое колесо, которое валялось на дворе, осталось це­лым».

Печь и сновидения. Как следует из притчи, хорошие хозяева мог­ли спать спокойно и видеть хоро­шие сны. Большим благом счита­лось увидеть во сне огонь. Ярко пылающий огонь обещал, как ска­зано в старинном соннике, «не- уменьшающуюся радость». Таким же хорошим признаком было и то, если приснится печь. Горящая печь предвещала благополучие и уважение окружающих, очень красивая — выгоды. Если при­снится, что разводишь в печи огонь, то значит, задуманное на­кануне предприятие обязательно осуществится. Тот, кому придется печь во сне хлебы, будет «иметь в руках свою судьбу». Тот же, кому только лишь придется наблюдать за процессом выпечки хлеба, дол­жен быть готов к тому, что в доме произойдет какое-нибудь торже­ственное событие. Хорошим признаком считалось увидеть во сне печную трубу, по­скольку это предвещало впереди большой заработок. А если из трубы к тому же валил густой черный дым, ожидаемое благо­получие не должно покинуть че­ловека многие годы. Всякому, ко­му во сне приходилось класть пень, сонник обещал в старости «приятные неожиданности. А печной горшок обещал преумно­жение имущества. 

Жертвы огню. Опытные хозяйки старались задобрить печной огонь. У славянских народов существо­вал обычай от каждого горшка пи­щи, приготовленной в печи, пер­вую ложку приносить в жертву ог­ню. Когда наступала пора затво­рять в квашне тесто для хлебов, от него отщипывали небольшой ку­сочек и бросали его в огонь. Когда же пекли блины, то первый блин также бросали в огонь. Чтобы пре­дохранить дом от пожара, время от времени огню скармливали небо­льшие кусочки сала.

В день зимнего солнцеворота, ко­гда солнце поворачивало на лето, а зима на мороз, западные славяне 

совершали обряд почитания огня домашнего очага. Жарко растопив печь, в пламя бросали толстый ду­бовый кряж, так называемый бод- няк. Затем накрывали стол и уст­раивали пиршество, почетным участником которого считался огонь очага. Пирующие бросали в него зерна и мелкие монеты, соль, муку, лили вино и масло. При этом они просили у огня семейно­го благополучия, богатого урожая и удачи во всем. Брошенный в огонь дубовый кряж постепенно обгорал и превращался в боль­шую головешку, покрытую панци­рем из раскаленного угля. Чтобы бодняк продолжал гореть дальше, нужно было сбить с него уголь. Кто-нибудь из домочадцев брал кочергу и ударял ею по головеш­ке, от которой во все стороны раз­летались многочисленные искры. После каждого удара пирующие приговаривали: «Сколько искр в печи, столько коров в хлеву...» При этом перечислялись лошади, овцы, свиньи, козы и другая до­машняя живность.

Накануне Рождества в богатых городских домах, а также в поме­щичьих усадьбах в печь клали так называемое «рождественское по­лено». Пока оно горело, согласно древнему обычаю, хозяева обяза­ны были угощать вином истопни­ка, следящего за печью. На это время слуга-истопник становил­ся как бы жрецом огня, его храни­телем. Как только полено сгора­ло, он терял все привилегии. Поэ­тому истопники были заинтере­сованы, чтобы «рождественское полено» горело как можно доль­ше. Уже в самом начале они ста­рались положить толстый кряж, пронизанный мощными смоли­стыми сучками.

Роды на печи. Порой русский крестьянин рождался на печи и умирал на ней. В младенчестве она была ему колыбелью, а в старости больничной койкой. После кончи­ны печь провожала его душу на небеса. Если крестьянке в зимнее время приходилось рожать на пе­чи, роды у нее принимала бабка- повитуха, которая была в каждой деревне. В это время родственни­ки роженицы следили за огнем в печи и поддерживали его. Соглас­но поверью, огонь очага связан с человеком невидимыми нитями.                                                                                                         По тому, как горел огонь, суди­ли о здоровье будущего ребенка.                               

Если дрова горели дружно, ро­дившийся человек будет умным, здоровым и работящим. Вяло го­рящие дрова предрекали обрат­ное, а если они вдруг гасли, то это считалось верным признаком то­го, что новорожденный — не жи­лец на белом свете.

Немудрено, что за печью следили как за зеницей ока. И сухие дро­вишки на этот случай находились даже у самого нерадивого хозяина. Считалось, что родившегося на пе­чи ребенка в будущем ожидала ин­тересная и счастливая жизнь, ведь матушка-печь наделяла его боль

шой жизненной силой. В народ­ных сказках животворящая сила русской печи была настолько чу­десной, что положенный на нее чурбан мог легко превратиться в младенца, из которого потом вы­растал могучий богатырь. В одной из таких сказок говорится: «Жила- была старуха, детей у нее не было. В одно время пошла она щепки со­бирать и нашла сосновый чурбан; воротилась, затопила избу, а чур­бан положила на печку и говорит сама с собою: «Пускай высохнет, на лучину сгодится!» А изба у ста­рухи была черная; скоро щепки разгорелись, и пошел дым по всей избе. Вдруг старухе послышалось, будто на печи чурбан кричит:

— Матушка, дымно! Матушка, дымно!

Она сотворила молитву, подошла к печке и сняла чурбан, смотрит — что за диво? Был чурбан, а стал мальчик. Обрадовалась старуха: «Бог сынка дал!» И начал тот мальчик расти не по годам, а по ча­сам, как тесто на опаре киснет; вы­рос и стал ходить на дворы бояр­ские и шутить шуточки богатыр­ские: кого схватит за руку — рука прочь, кого за ногу — нога прочь, кого за голову — голова долой!» Забавы у печки. Всю жизнь печь была рядом с крестьянами, как в будни, так и в праздники. Рядом с нею проходили детство и юность. Когда на дворе выла вьюга или трещал такой лютый мороз, что нельзя было из избы высунуть и носа, дети оставались дома и зате­вали игры около печи. Один де­лал из щепы забавные игрушки, другой мастерил балалайку и на­певал под ее негромкие звуки не­
известно кем сочиненные шуточ­ные песенки:

Трынди, брынди, балалайка,

Не моя жена Паранька,

Моя — Настенька,

Распузастенька,

В трубу лазала,

Титьки мазала.

Выходила за ворота Всем показывала...

Разумеется, этими шуточными песенками репертуар не ограни­чивался. С удовольствием пели и протяжные народные песни. Здесь же, у печи, под завывание ветра в трубе рассказывали сказ­ки и разные страшные истории. Во время игры у печи кто-то при­думал такую считалку:

Гори, дрова, жарко,

Придет Захарка На писаных санках,

Сам на кобыле,

Жена на корове,

Детки на телятках,

На пегих собачках.

Свадебные обряды. Когда при­ходила пора сватовства, русская печь становилась будущим сим­волом домашнего очага жениха и невесты. Поэтому ее не могли ос­тавить в стороне при совершении брачных обрядов. Наравне с пе­чью в них участвовали также та­кие постоянные ее спутники, как помело и кочерга.

Помело символизировало чис­тоту и порядок, поскольку ис­пользовалось для очистки пода и шестка, а кочерга — домови­тость и достаток.                                      

Кочерга и метла напоминали не­весте, что молодая хозяйка долж­на быть домовитой, а в избе — чи­сто, сытно и тепло. Это соответст­вовало крестьянскому идеалу, вы­раженному в народной посло­вице: «Добрая жена да жирные щи — другого не ищи». Поэтому, отправляясь сватать невесту, кре­стьяне брали с собой кочергу и помело, связанные веревкой или лентой. Считалось, что брачные узы должны быть такими же про­чными, как узел, связывающий кочергу и помело.

Чаще всего свадьбы играли осе­нью, когда был собран новый уро­жай и крестьяне были свободны от полевых работ. В день сватов­ства печь в доме невесты станови­лась участницей своеобразной пантомимы. Как только сваха пе­реступала порог, она начинала по­тирать руки, словно сильно озяб­ла, и, не говоря ни слова, подно­сила их к устью печи. Согрев ру­ки, она дипломатично издалека начинала разговор. Однако ее по­ведение уже говорило присутст­вующим, о чем пойдет речь.

Когда же из слов свахи станови­лось известно имя жениха, не­сложная пантомима разыгрыва­лась уже невестой. Если она при­саживалась у печи и начинала как бы машинально ковырять облу­пившуюся глину, свахе, да и роди­телям, становилось ясно, что она согласна пойти под венец.

В некоторых губерниях при появ­лении свахи или сватов невеста сразу же забиралась на печь, как бы прося у нее защиты. Если объ­явленный жених был ей не люб, то, несмотря на уговоры сватов, она отсиживалась на печи до тех пор, пока те не покидали дом. Ес­ли невеста спускалась с печки, то это было знаком того, что она го­това выйти замуж.

Если дело сладилось и сватовство прошло удачно, свадьбу стара­лись приурочить к празднику. Не­редко свадьбы играли на Казан­скую (4 ноября). Старики говори­ли: «Кто на Казанскую женится, тот счастлив будет».

Перед венцом невесте и жениху полагалось попариться каждому в своей бане или же в печи. В этот день печь в избе топили, не жалея дров. Считалось, чем жарче огонь, тем сильнее любовь и прочнее се­мейное счастье. Тому человеку, который топил печь, строго нака­зывали не разбивать кочергой го­ловешек, чтобы будущий муж не бил молодую жену.

Когда приходило время залезать в печь, жениху ставили в ней кружку пива, а невесте — жбан квасу. Разумеется, напитки пода­вались в печь не для того, чтобы пить: в них опускали небольшие венички, брызгали ими на стенки и своды, отчего топливник печи заполнялся густым душистым па­ром. Считалось, что от такого па­ра кожа очищается, становится белой, мягкой и здоровой. Для невесты мытье в печи было также прощанием с очагом родного до­ма, получение от него своеобраз­ного благословения на будущую семейную жизнь.

Когда невеста отправлялась к венцу, она дотрагивалась до печ­ки, чтобы узнать, какая у нее бу­дет свекровь. Если печь была еще теплой, то свекровь будет доброй,

а если уже остыла — неприветли­вой и злой.

После венца новобрачные отпра­влялись в дом мужа. Войдя в дом, молодая снимала с себя поясок и бросала его на печь. Это было знаком того, что отныне она всту­пает в семью мужа под защиту его очага. В Вологодской губернии, чтобы приобщиться к дому мужа и его очагу, молодая должна была посмотреть на печь и трижды обойти вокруг стола.

У западных славян приобщение к супружескому очагу происходило несколько иначе. Как только мо­лодая переступала порог, она вы­таскивала из горящей печи поле­но, обгоревшее только с одного конца. Обойдя три раза вокруг печи, она трижды резко встряхи­вала полено так, чтобы от него в разные стороны разлетелись ис­кры. Согласно старинной приме­те, чем больше искр, тем больше будет детей и изобильнее жизнь. После этого молодуха бросала по­лено обратно в печь.

На Украине, наоборот, молодухе запрещалось смотреть на печь и заглядывать в ее устье, поскольку боялись, что она может навредить свекру и свекрови. Взглянув на устье печи, она могла про себя произнести: «Велика яма, сховает- ся тато и мамо». Пройдет некото­рое время, и «тато и мамо», то есть свекор и свекровь, вскоре умрут. Чтобы оградить их от возможных козней невестки, присутствующие на свадьбе женщины загоражива­ли печь плотной живой стеной. Накануне свадебного застолья печке приходилось изрядно по­трудиться. Варили холодец, пек­ли пряники, пироги... Шаркала в печи кочерга, лязгали ухваты, ударяясь о бока горшков и чугу- нов, гремели противни... С самого раннего утра до поздней ночи хлопотала у печи хозяйка со сво­ими помощниками.

Свадебное застолье начиналось с печки, печкой и кончалось. Даже танцевать, и то приходилось от печки. Когда наступала пора рас­ходиться, гостям подавали горшок каши и разгонные пряники. Когда последнее угощение съедали, кто- нибудь из гостей с силой бросал пустой горшок в печь, приговари­вая: «Сколько черепья, столько молодым ребят!» Если горшок разбивался на множество мелких черепков, это сулило молодой се­мье многочисленное потомство. Печь была с домочадцами не только в радости, но и в горе. Как только человек умирал, в доме не­медленно открывали печную тру­бу, чтобы выпустить душу покой­ного на небеса. На русском Севе­ре у печи совершали специаль­ный обряд. Он описан Н. Клюе­вым в одном из стихотворений:

Четыре вдовы в поминальных платках: Та с гребнем, та с пеплом, с рядниной в руках; Пришли, положили поклон до земли, а после с ковригою печь обошли, Чтоб печка-лебедка, бела и тепла, Как допрежь, сытовые хлебы пекла. Посыпали пеплом на куричий хвост, Чтоб немочь ушла, как мертвец, на погост...

Хругцатой рядниной покрыли скамью, На одр положили родитель мою...

Почти повсеместно существовал обычай: после похорон, едва пе­реступив порог дома, приклады­вали ладони к печи и грели руки. Если печь в это время топилась, к ее устью подносили, потирая, руки... Это делалось для того, чтобы ненароком не занести в дом смерть. Очень впечатли­тельные люди заглядывали в устье печи и смотрели на живи­тельный огонь, который помогал освободиться от гнетущего чув­ства страха.                                                                                                                                                             

ХРАНИТЕЛЬ ОЧАГА

В каждой крестьянской семье бес­сменным покровителем и храни­телем очага издревле считался до­мовой. Он незримо покровитель­ствовал не только огню русской печки, но также дому и его обита­телям, домашнему скоту, полям и садам, храня их от воров и недоб­рого глаза. В одном из стихотво­рений А. С. Пушкина к домовому обращены такие слова:

Поместья мирного незримый покровитель,

Тебя молю, мой добрый домовой,

Храни селенье, лес, и дикий садик мой,

И скромную семьи моей обитель!

Да не вредят полям опасный хлад дождей

И ветра позднего осенние набеги;

Да в пору благотворны снеги Покроют влажный тук полей!

Останься, тайный страж, в наследственной сени, Постигни робостью полунощного вора И от недружеского взора Счастливый домик охрани!..

Хотя домовой был невидимым, иногда он все же появлялся перед некоторыми домочадцами в обра­зе маленького сухонького старич­ка с седыми всклокоченными во­лосами на голове и свалявшейся бородой. Считалось, что он любит полакомиться кашей и вздрем­нуть в теплом уголке на печи. В зависимости от расположения ду­ха, он мог жить и на шестке, и в подпечке, и за печью. Поэтому в старину был обычай бросать за печку сметаемый с шестка мусор, «чтобы не переводился домовой».

На Руси домового называли хо­зяином, кормильцем, доброхо­том, доброжилом, добродеем. Люди верили в его доброту и справедливость.

Домовой не только присматривал за огнем, печью, домом и хозяйст­вом, но и зорко следил за поведе­нием каждого домочадца. Если, к примеру, нерадивая хозяйка не соизволила привести избу в поря­док (не подмела пол или не вымы­ла посуду), то не миновать ей справедливой кары. Разгневан­ный домовой мог сорвать с нее но­чью одеяло, а то и того хуже, сбро­сить неряху с кровати на пол. Чистоплотной и аккуратной стря­пухе домовой всячески выказывал свое расположение. Он незримо помогал ей раздувать в печи уго­лья или же высекать огонь с помо­щью огнива. Да мало ли в какой помощи нуждалась хозяйка. Но если баба с утра ходила по избе растрепанной и все у нее валилось из рук, домовой целый день не да­вал ей покою. То он наступал ей на подол так, что бедная баба па­дала на ровном месте, то дергал ее за растрепанные волосы. А когда она в таком виде доставала из пе­чи чугунки или раскаленные уго­лья, то мог подпалить ей свисаю­щие космы. Сплетницам, любив­шим точить лясы и перемывать соседям косточки, домовой насы­лал типун на язык — болезненный прыщик, который мешал не толь­ко говорить, но и есть. Такую же награду получали заядлые сквер­нословы, ведь ругаться в избе, где стоит печь, считалось большим грехом. Перепивший хозяин дома тоже нередко ощущал на себе «ла­ску» домового. Среди ночи вдруг наваливался он на пьяного чело­века и душил, не давая ему про­дохнуть, до тех пор, пока несчаст­ный не просыпался в холодном поту. С глубоким презрением до­мовой относился к лежебокам, особенно к лежебокам-печепарам, которые валялись на печи, не зная меры. Однако остается загадкой: почему он позволял Емеле-дура- ку лежать на печи сколько душе было угодно. Чем ему потрафил этот знаменитый лодырь? Домовой всегда заранее узнавал об опасности, которая подстере­гала хозяина и его домочадцев. Если семья была дружная, трудо­любивая и жила с ним в ладу и со­гласии, домовой старался предос­теречь ее от грядущих несчастий. Забравшись за печку, в подпечек или трубу, он плакал, стонал и охал так, что крестьянам чуди­лись в этих звуках тревожащие душу слова: «Ух, к худу! Ух, к ху­ду!» Встревожится тогда хозяин, поспешит проверить, все ли в его хозяйстве ладно. И смотришь, об­наружил какой-нибудь изъян. Стоило его устранить, как все опять шло своим чередом. Случалось, что в семье к домовому относились пренебрежительно, домочадцы без конца ссорились, а хозяйство велось из рук вон пло­хо. Во время очередной ссоры вы­веденный из терпения домовой начинал швырять из печи горя­щие дрова, выбивать из печной кладки кирпичи, бить горшки. Большинство крестьян не сомне­вались в справедливости домово­го и в случае подобных выходок старались изменить свое поведе­ние. Мало того, чтобы незримый покровитель не обиделся и не по­кинул дом, его задабривали и ока­зывали всяческие почести. В те дни, когда пекли хлебы, домово­му клали за печку специально ис­печенные крошечные хлебцы.

В трудные минуты жизни к домо­вому даже обращались за помо­щью. Случалось, что хозяин ухо­дил в город на сезонные работы или уезжал туда с предназначен­ным на продажу обозом зерна. Ес­ли он не возвращался в намечен­ный срок, встревоженная хозяйка становилась перед печью и «во­пила» (слезно просила): «Дым — домовой, верни хозяина домой!»                                                                                                           

Раз в году, на Ефремов день (7 февраля), на Руси повсеместно отмечались именины домового.                                                                                                                                   

Старые люди говорили: «Ефрем Сирин, запечник, прибаутник, сверчковый заступник». Одному богу известно, каким образом христианский святой превратил­ся в домового-запечника, покро­вителя сверчков. В этот день до­мовой капризничал, уходил на двор и потешался там над домаш­ними животными. Порой он был не прочь сыграть злую шутку да­же над самим хозяином.

Чтобы задобрить домового, в ка­ждой избе после ужина хозяева ставили в загнетку горшок каши. Она была предназначена специ­ально для домового. Задвигая горшок с кашей в печь, смолен­ские крестьяне приговаривали: «Хозяинушка, батюшка, хлеб- соль прими, скотинку води». На русском Севере домовому при этом говорили: «Домовишко-де- душка, всех пои, корми овечушек, ладь ладно, а гладь гладко и стели им мягко». А чтобы каша раньше времени не простыла, горшок во­круг обкладывали раскаленными углями. В полночь, когда в доме все засыпали, домовой выходил из-за печки, открывал заслонку, доставал из загнетки горшок с ка­шей, садился на шесток и съедал всю кашу до дна, без остатка. Пос­ле трапезы домовой вновь обре­тал доброе расположение духа.                                                                                      

Считалось, что домовой не в силах навредить только тому человеку, который не поддается обману, а также тому, кто сумел в этот день обмануть другого. Поэтому в этот день повсюду соблюдали обычай обманывать друг друга, чтобы ог­радить себя от козней домового. Имевший когда-то магическое значение обычай постепенно пре­вратился в праздник розыгрыша и шутки. Если человеку удается в этот день кого-нибудь обмануть, он говорит ему с шутливой нази­дательностью: «Первый апрель — никому не верь!» На следующий день все возвращалось на свои ме­ста, а домовой с прежним рвением продолжал охранять огонь в печи, опекать домочадцев и следить за хозяйством.

Когда же изба от старости ветша­ла, хозяева переезжали в новый дом, в котором была сложена зара­нее новая печь. По мнению селян, переезд из старого дома в новый был опасным делом. Нечистая си­ла не любила обновления и строи­ла хозяевам при переезде всяче­ские козни. Поэтому деревенские колдуны советовали новоселам перебираться в новую избу в ночь перед новолунием. Считалось, что именно в это время всякая нечисть теряет свою активность, становит­ся вялой и не в силах осуществ­лять свои злые умыслы.

Перед тем как перебраться в но­вый дом, в него впускали кошку и, если с ней ничего не случалось, переводили во двор скотину. Се­мья же не могла перебраться на новое место жительства до тех пор, пока в избу не будет перепра­влен хранитель очага дедушка-до­мовой. Но чтобы переселить его со старой печи на новую, нужно было исполнить особый обряд. Начинался он с того, что ближе к обеду самая старшая в семье жен­щина, так называемая болынуха, топила печь и сгребала в загнетке кучкой раскаленные уголья. Как только наступал полдень, болыну­ха ссыпала пылающие жаром уго­лья в глиняный горшок. Ставила его на шесток и накрывала сверху чистой скатеркой. Затем она рас­крывала настежь дверь и говорила в сторону печи, обращаясь к при­таившемуся там домовому:

— Добро пожаловать, дедушка- домовой, в новое жилье.

При этих словах она указывала глазами на горшок. Домовой без­молвно принимал ее приглаше­ние. Горшок с углями становился теперь для него чем-то вроде ка­реты, в которой он, невидимый человеческому глазу, должен был проследовать на новое место жи­тельства. Между тем болынуха ставила горшок на хлебную лопа­ту и выходила во двор. Осторож­но, боясь потревожить домового, несла она горшок к воротам ново­го дома. Там ее уже ожидали ос­тальные члены семьи во главе с хозяином. В его руках на чистом полотенце были хлеб-соль.

—   Рады ли гостям? — спрашивала встречающих болынуха.

Милости просим, дедушка-до­мовой, к нам на новое жилье, — низко кланяясь, говорил в ответ хозяин. Затем он становился впе­реди болынухи, а за ними сзади пристраивалось все остальное се­мейство. После этого вся процес­сия медленно и торжественно следовала к крыльцу нового дома. Войдя в избу, болынуха ставила горшок на шесток новой печи. За­тем, сняв с горшка скатерку, тряс­ла ею поочередно во все углы, как бы стряхивая невидимого домо­вого. Отпустив домового, боль- шуха высыпала раскаленные уго­лья из горшка, стоявшего на ше­стке, в горнушку, или порсок. Чтобы уголь не перегорал, его по­крывали сверху слоем сухой дре­весной золы, которую предусмот­рительно приносили с собой из старого дома. Считалось, что вме­сте с огнем в печке поселился до­мовой. С этого момента он стано­вился верным и бессменным хра­нителем домашнего очага. Гор­шок, в котором были принесены уголья, нельзя было использовать в хозяйстве. Поэтому его тут же разбивали, а черепки бережно со­бирали и зарывали рядом с домом у красного угла, в котором обыч­но висела икона с лампадой.

                      

Был еще один день в году, когда на домового нападала грусть-тос­ка. Это случалось 1 апреля. Пло­хое настроение у домового в этот день крестьяне объясняли тем, что он менял шкуру, чтобы жениться на кикиморе. Но, види­мо, у него не все ладилось, поэто­му он злился, выламывал из печ­ки кирпичи, бил посуду, разбра­сывал в избе вещи, подкатывался под ноги домочадцам, чтобы они падали на ровном месте. Да мало ли какие неприятности мог учи­нить в этот день домовой.                                                                    

Начиная обживать новый дом, необходимо было прежде всего растопить печь от угольев, принесенных из старой печи. Присыпанные золой уголья вы­гребали из горнушки на середи­ну пода. Положив сверху бересту с тонкими лучинками, раз­дували огонь и топили печь су­хими березовыми дровами. Закончив топить печь, часть угольев убирали в горнушку и присыпали сверху золой. Ос­тальной уголь вместе с золой выгребали из печи. Под подме­тали березовьм или сосновым помелом и сажали в печь хлебы.                                                                                                                             

Когда в положенный срок испе­ченные хлебы вынимали, каждую ковригу внимательно и придирчи­во осматривали. Если корки у них были чистыми и гладкими, то это предвещало хорошую и спокой­ную жизнь в новом доме с новой печью. Если все же хотя бы на од­ной из ковриг обнаруживалась глубокая трещина, то это было плохим знаком: либо вскоре новый дом по каким-либо причинам при­дется покинуть, либо в него в ско­ром времени может прийти беда.

В этих случаях обращались за помо­щью к домовому. Ковригу с трещи­ной не трогали три дня. На четвер­тый день устраивали обильный ужин. Бракованную ковригу разре­зали на куски по числу домочадцев. Сверх того должно было остаться две горбушки: одна — для духа огня, а другая — для домового. Первую горбушку завертывали в чистую ткань и убирали на постоянное хранение.

 

           


Теги материала:

здоровье, печь, огонь, тепло

Комментариев: 0
avatar
Категории раздела